В лице дворян-землевладельцев, которые преобладали в земских собраниях и управах, Столыпин и Кривошеий столкнулись с концепцией государственного порядка и управления, сильно отличавшейся от их собственной. Традиционные дворянские установки обладали удивительной живучестью и продолжали существовать даже в ходе и после революции 1905—1907 гг. Они исходили из одного необходимого условия — оставить крестьян и дворян в различных обособленных сословиях, причем крестьяне будут находиться под благодетельным внешним управлением и, если и будут приниматься в привилегированное общество собственников, то только очень избирательно и в минимальной степени. Конечно, дворяне-землевладельцы были потрясены массовыми крестьянскими выступлениями и ответили на них панической распродажей своих имений и активным вытеснением левых либералов из земских собраний и управ (в которых те ранее преобладали). Оппозиционно настроенных земцев заменили на «аполитичных» представителей местного дворянства, не склонных цепляться к властям по каждому поводу, и дополнили эту меру массовыми увольнениями представителей «третьего элемента» из земств45. Как и многие правительственные чиновники, дворяне — гласные земств отреклись от общины как от воплощения крестьянской обособленности крестьянства. Однако это новое поколение земских гласных и членов управ, которые выставляли себя деловыми, прагматичными людьми, аккуратными исполнителями своих административных обязанностей, — именно поэтому едва ли могло благосклонно принимать радикальные перемены. Предложения Столыпина и Кривошеина были для них откровенным радикализмом; чего стоили только перспективы слияния дворян-землевладельцев и крестьян-собственников в одну социальную категорию, стирание сословных различий и расширение избирательных прав! Все это, безусловно, угрожало дворянскому преобладанию в политической системе империи. В этом смысле «новые земские люди» были возмущены ущемлением консервативных начал и занимались скорее их восстановлением, чем поддержкой реформ Столыпина. Когда земские собрания после ряда противоборств с Кривошеиным в 1910 г. согласились выступить в роли распорядителей аграрной политики правительства на местах, они посчитали, что кооперативы должны стать учреждениями альтернативными только общине, а не всей сословной системе. Это означало, что крестьяне должны управляться коллективно, находясь в обособленных учреждениях — кооперативах, которые, в свою очередь, станут альтернативой индивидуализации.

Земские собрания начали воспринимать кооперативы в качестве альтернативы обособленной крестьянской общине уже приблизительно с 1900 г. Пермское земство первым пересмотрело их роль с этой конкретной точки зрения. После провала кооперативных программ в 1880-х и начале 1890-х гг., Пермская губернская земская управа стала широко экспериментировать с оказанием помощи отдельным хозяйствам, используя свой персонал для выявления, оценки имущества и постоянной работы с индивидуальными заемщиками. Уже через год управа вынуждена была оставить эту практику, так как земских служащих было слишком мало, чтобы следить за судьбой каждой ссуды и заемщика; к тому же они могли работать лишь с весьма небольшим числом хозяйств одновременно. Поскольку в помощи нуждались «все крестьяне», в 1900 г. управа вернулась к практике насаждения кооперативов, пояснив, что новые кооперативные учреждения будут совсем не похожи на те, что обанкротились ранее. Старые ссудо-сберегательные товарищества, как значилось в докладе управы Пермскому земскому собранию, являлись «почти точными копиями» немецких ассоциаций, основывающихся на принципах самопомощи и самодеятельности, причем с такими размерами паевых взносов, которые мало кто из русских крестьян был в состоянии внести. Было бы совершенно неразумно насаждать подобные принципы в России, так как это «встретит непреодолимые препятствия в низком культурном уровне населения, в его темноте и безграмотности». Кооперативы в России могут «с успехом вести свои операции только при деятельном участии интеллигенции, при неослабном контроле с ее стороны». Положение 1895 г. предусматривало создание кредитных товариществ без долевого участия членов и давало земствам право наблюдать и инспектировать их деятельность при кредитовании даже на незначительные суммы. К началу 1900-х гг. земства также достаточно изменились, ибо смогли нанять сравнительно большое количество агрономов, которых можно было использовать как своих агентов на местах. Что касается общины, то она, по утверждению управы, «находится в процессе стремительного распада» вследствие воздействия рынка и «капитализма» и уже не сможет больше разлагать кооперативные принципы так единодушно, как это было в прежние годы46. Собрание согласилось с этими доводами и стало производить ежегодные ассигнования по 10 тыс. руб., которые агрономы распределяли в виде ссуд среди членов новых кредитных товариществ47.

Пермская губернская земская управа увязала эту перестройку кооперативов (из учреждений крестьянской самопомощи в учреждения, финансируемые и контролируемые земскими служащими) с широкой кампанией, проводимой посредством земских собраний, за расширение административных прав земств до волостного уровня. В докладе «О мелкой земской единице» Пермская губернская управа объясняла, что отсутствие всесословной администрации на уровнях ниже уездного всегда мешало земской работе, так что «основной недостаток современного земства — чрезвычайно слабая связь его с местным населением, с массою земских плательщиков». При отсутствии волостного земского управления можно лишь только учреждать небольшие местные «союзы», которые будут сводить вместе крестьян и земских агентов, и это вскоре сделает кооперативы «исполнительными органами земств»48. Земское собрание выразило сожаление, что новые товарищества ограничивают крестьянскую «самодеятельность» и «самопомощь», но постановило поддержать их как «суррогат» волостных земств и реальную альтернативу общине. Кооперативы были признаны справедливыми учреждениями, поскольку они объединяли группы крестьян, а не отдельных подозрительных личностей; это были всесословные учреждения, которые, в отличие от общины, допускали к заведованию своими делами и некрестьян; финансируя их, земство могло рассчитывать ввести в состав кооперативных правлений своих агрономов. В этом смысле эти новые учреждения должны были функционировать на волостном уровне как «исполнительные органы» земств49.
Этот пример нашел последователей. Год спустя Вологодское губернское земское собрание, сославшись на прецедент, созданный в Пермской губернии, а также на новые ассигнования для маслодельных артелей, предоставляемые центральной властью, постановило, что Вологодская губернская земская управа должна уделить особое внимание организации кооперативных артелей под непосредственным руководством губернского земства50. Подобные же аргументы прозвучали и на Первом русском агрономическом съезде в Москве в 1901 г., где присутствовало 350 представителей земских собраний и агрономов из числа земских служащих. В большинстве своем они голосовали за то, чтобы сделать именно кооперативы (а не «умирающую общину») центральным объектом и главной целью агрономических программ. Кооперативы, правда, по-прежнему оставались альтернативой единоличнику; Г.Н. Костромитинов объяснил это так: «вся задача агронома перейдет тогда от общения с отдельными лицами к общению с целой организацией. Кроме мелких земских единиц, это может быть достигнуто через сельскохозяйственные общества, кредитные товарищества и т.п.» Кооператив, как утверждал представитель Вятского земства А.А. Новиков, «представляет особую мелкую единицу, являясь органом земства, и оно сделало много для проведения в жизнь земских начинаний»51.

Таким образом, к 1906 г., когда правительство отказалось от общины в качестве фундамента социально-экономической организации крестьянства, многие земские собрания были уже согласны с этим решением и воспринимали кооперативы как альтернативные общине учреждения52. Но отказ от общины не означал априорного принятия столыпинской земельной реформы, поскольку многие земцы долгое время воспринимали кооперативы как реальную альтернативу крестьянину-единоличнику и продолжали так думать и после 1906 г. Принципиальной чертой земских программ вплоть до указанного периода было то, что кооперативы использовались земством для управления крестьянами; члены кооперативов несли за взятые ими ссуды коллективную ответственность именно как крестьяне, члены сословия, а не как отдельные собственники.
Данные различия стали очевидны, когда Столыпин и Кривошеий призвали земства выступить в роли местных учреждений по реализации земельной реформы и прививанию индивидуализма крестьянам. Земельная реформа 1906 г. требовала грамотных профессионалов; особенно необходимы были специализированные кадры, обосновавшиеся в местных учреждениях и знакомые с местными условиями. Столыпин вначале попробовал поэкспериментировать, используя для этих целей губернаторов и земских начальников, но в результате произошел лишь общественный скандал: персонал был крайне малочислен и неквалифицирован; местная администрация оказалась принуждена выполнять данные ей сверху указания, периодически грубо вторгаясь в жизнь подведомственных ей населенных пунктов по вопросам, в которых сама мало что смыслила. Критики утверждали, что это давало местным властям полную возможность проявлять деспотизм вместо того, чтобы воспитывать и просвещать население. Местные землеустроительные комиссии тем временем продолжали постепенно появляться (до 1911 г. они уже существовали во всех губерниях Европейской России); они состояли в большой степени из государственных служащих, назначенных туда ех оffiсio, а не по уровню компетентности, и были явно недоукомплектованы из-за нехватки землемеров, агрономов и мелиораторов53.

Реальной альтернативой им были земства, которые имели опыт работы в местных условиях, хотя и не располагали в достаточной мере деньгами и персоналом. Чиновники ГУЗиЗ были уверены, что дворяне-землевладельцы, преобладавшие в земствах, примут земельную реформу: в конце концов, аграрная политика с 1906 г. была нацелена как раз на то, чтобы спасти дворянство от экономического вымирания. Столыпин выдвинул на первый план реформу крестьянской собственности и агрикультурную интенсификацию как альтернативу конфискации и насильственному перераспределению дворянских помещичьих земель. (Конфискация была предложена некоторыми государственными деятелями, рассчитывавшими с ее помощью серьезно ослабить крестьянское движение в 1905—1906 гг.) Реформаторы были также уверены, что новые консервативные земские гласные, в отличие от своих предшественников 1905 г., будут более надежными партнерами, а земские собрания будут оперативно переизбирать управы, которые, по их мнению, зайдут слишком далеко в оппозиционности правительству и смогут спровоцировать катастрофу54.

В 1908—1910 гг. Столыпин и Кривошеий периодически рассылали по земским собраниям циркуляры с призывом финансировать правительственные программы агрономической помощи крестьянам, приказывая немедленно поставить данный вопрос на обсуждение. ГУЗиЗ покрывало половину оклада любому агроному, нанятому земской управой, а также половину стоимости необходимого оборудования, скота и инвентаря при условии, что все субсидии будут преследовать основную цель — индивидуализацию крестьянского хозяйства. В формальных запросах и на неформальных консультациях чиновники ГУЗиЗ призывали земские собрания активнее обсуждать правительственные предложения и официально утверждать их как часть общей программы под названием «Агрономическая помощь при землеустройстве»55.

Рассмотрев ответы на свои циркуляры за 1908 и 1909 гг., сотрудники ГУЗиЗ выразили в последовавшем отчете сожаление по поводу того, что «не все земства» обратились к принципиальному вопросу об индивидуализации — «очевидно», потому, что собирались ответить на этот вопрос позже. Фактически ответы были получены от более чем 100 уездных и губернских земских собраний, из которых только девять запросили субсидии для развития индивидуальных хозяйств как таковых. Остальные послания содержали сотни запросов на субсидии, которые помогут «всему населению», — например, на зернохранилища и элеваторы, инвентарь и машинное оборудование; конечно, субсидии требовались и кооперативам, чтобы легче управлять земскими программами в целом56. Многие земские собрания искали финансовую поддержку для найма агрономического персонала, но при этом настаивали, что будут использовать его в своих собственных программах по содействию крестьянам в повышении общей агрикультуры хозяйствования, а не для организации выделения новых земельных участков, отрубов или хуторов. Некоторые земства даже выступили (правда, косвенным образом) против самого духа индивидуализации: ведь они были обязаны помогать максимальному числу крестьянских хозяйств в пределах своей юрисдикции, а правительство просило их уделить значительное количество времени и ресурсов тем немногим хозяйствам, которые были столь удачливы и богаты, что смогли выделиться из общины. Другие земства поддержали идею индивидуализации, но даже они настаивали на том, что земство должно иметь свободу в решении принципиального вопроса о том, насколько целесообразно поддерживать индивидуальные хозяйства в каждом конкретном случае57.

В Харьковской губернии, где к тому времени одна треть крестьянских хозяйств уже располагала земельными участками на правах индивидуального владения, местное земство отказалось делить крестьян на собственников и общинников. Подобная практика представлялась ему несовместимой с известным тезисом, что «земство призвано обслуживать интересы всей массы населения и не может оказывать исключительного предпочтения сравнительно небольшой его части», она напрямую вредит интересам господствующих общинных форм хозяйствования. Конечно, губернское земское собрание согласилось с тем, что община не должна искусственно поддерживаться, но при этом решило обойти ее посредством кооперативов и помогать всем крестьянам, независимо от того, на общинных или частных землях они работают. Херсонское и Екатеринославское земства (оба с большим процентом подворного владения), так же как и Нижегородское и Калужское (с преимущественно общинным крестьянским землевладением), отклонили правительственные предложения по тем же мотивам. Костромское земство, работавшее в Центральном промышленном районе, поддержало правительственную политику лишь символически, ассигновав на реформу всего 1 тыс. руб.; и только Курское земство, принадлежавшее к Центрально-черноземному району, сделало это более основательно, выделив 100 тыс. руб.58

Земские собрания, официально получившие правительственные субсидии в 1909 г., стали использовать их в 1910 г. для собственных программ, никак не связанных с индивидуализацией крестьянского хозяйствования: они распределяли орудия и инвентарь среди общинников или в кооперативах без различия общинного или частного характера собственности членов; строили элеваторы и склады, доступные для пользования всем крестьянам данного района; нанимали агрономов для наблюдения за реализацией всех сельскохозяйственных программ, а не исключительно для нужд индивидуальных хозяйств. В январе 1910 г. Кривошеий сделал публичный выговор этим земствам за неисполнение правительственных распоряжений. ГУЗиЗ отнюдь не выступало против общей поддержки сельского хозяйства: «Наоборот, ведомство считает своею главнейшей задачей попечение о сельском хозяйстве в широком смысле и намерено и впредь неуклонно стремиться к развитию агрономических мероприятий в интересах всего населения». Тем не менее Кривошеий снова повторил, что создание и поддержка хозяйств фермерского типа являются главной и неотложной задачей правительства59.

Несмотря на правительственные предупреждения, Совещание представителей земских касс мелкого кредита Харьковской губернии открыто постановило объединить все мелиоративные кредиты в фондах касс и распределить их среди кооперативов, а не среди единоличных хозяйств60. Стремясь подчеркнуть приоритет индивидуализации и заставить земства выполнять данные им указания, ГУЗиЗ объявило, что оно намерено созвать два областных сельскохозяйственных совещания в Харькове и Саратове, большинство делегатов которых будут составлять земские гласные-дворяне. Основной вопрос, который поднимался на совещаниях, касался того, как земства должны использовать правительственные субсидии для поддержки хуторян и вообще выделенцев из общины. Предполагалось, что земства станут выдвигать свои программы для наиболее эффективного достижения этой цели61.

Оба совещания отказались обсуждать проблемы землеустройства и крестьянской индивидуализации даже тогда, когда им нужно было отвечать на конкретные вопросы, послужившие причиной их созыва, а в некоторых случаях они прямо оспорили целесообразность обсуждения этих проблем. Харьковское совещание постановило, что агрикультурная помощь должна направляться индивидуальным и общинным хозяйствам в равной степени, а единоличным хозяйствам — только при условии, что данное земство посчитает это нужным. Саратовское совещание приняло решение, в котором говорилось, что цель земских программ — равная помощь индивидуальным и общинным хозяйствам. По вопросу о том, как земства планируют обеспечивать единоличников агрономической помощью, Саратовское совещание вынесло резолюцию, что «обособление агрономической помощи единоличным собственникам от общей агрономической организации представляется также нецелесообразным и на практике невозможным», поскольку помощь индивидуальным хозяйствам потребует слишком много ресурсов и облагодетельствует слишком мало крестьян; вместо этого поддержка должна оказываться организациям, занимающимся агрономическими мероприятиями на местах, — в основном мелким сельскохозяйственным обществам и другим кооперативным учреждениям. Харьковское совещание ответило на тот же вопрос, что новое оборудование и инвентарь, поступающие от правительства и земств, должны направляться не единоличным хозяйствам, а кооперативам, объединяющим жителей данной местности независимо от форм имущественного владения. То же совещание было далеко от того, чтобы использовать земских агрономов для осуществления земельной реформы на местах, и постановило по этому поводу: «Агроном обязан оказывать всяческое содействие учреждению кооперативных учреждений: сельскохозяйственных, кредитных, потребительных и т.п. и принимать посильное участие в их работе»62.

Некоторые возражения земств на предложения ГУЗиЗ касались недостатка полномочий и финансирования, но гораздо важнее были серьезные разногласия обеих сторон в понимании базовой категории преобразований: самого крестьянства. Планы ГУЗиЗ исходили из различий и разграничений между видами крестьянских хозяйств и из существования (или потенциально возможного существования) таких крестьян, которые будут действовать как индивидуальные хозяева и к которым соответствующим образом можно будет относиться. Во всяком случае, предполагалось, что некоторые крестьяне могут повести себя не так, как инертное большинство, и выделиться из огромного и обособленного сословия, если им предоставить нужную законодательную базу и соответствующие стимулы. Земские же собрания упорно оперировали такими понятиями, как «масса», «все население», «все крестьяне» или просто «крестьянство». Их предложения по поводу кооперативов указывали на иной подход к пониманию сути крестьянского управления: учреждения, обслуживающие землепашцев, должны находиться под постоянным внешним наблюдением некрестьян, хотя эти наблюдатели лишь изредка могут становиться их членами. Это была концепция крестьянства и практика управления им, которые почти не изменились с 1905 г.

В апреле 1910 г., четыре месяца спустя после объявления выговора ряду земских собраний за неправильное использование субсидий и перед лицом только что сплотившейся и поддержанной Министерством финансов оппозиции гласных этих собраний, Кривошеий вынужден был разослать новый циркуляр, разъясняющий, что от земств не требуется вкладывать правительственные субсидии исключительно в индивидуализацию крестьянских хозяйств. Хотя он и повторил в очередной раз, что постановления ГУЗиЗ, требующие от земств тратить определенные суммы на нужды хуторян или будущих хуторян, остаются в силе, но добавил к этому еще один аспект, о котором даже не упоминалось четырьмя месяцами ранее. Земства не должны интерпретировать спущенные сверху положения «слишком прямолинейно», ибо «требовать... расходования отпускаемых средств исключительно на помощь одним хуторянам... по самому существу дела совершенно невозможно». На этот раз выговор получили уже губернаторы, которые позволили себе вмешиваться в процесс распределения земствами денежных средств, — было официально подтверждено, что каждое земство вправе само определять типы сельскохозяйственной помощи. Успехи землеустройства теперь определялись не числом единоличных хозяйств, которые земства смогли создать, а качеством работы местного самоуправления в принципе, независимо от того, что это была за работа63.

Другими словами, политика правительства изменилась, но об этом не было объявлено во всеуслышание. Признания этого факта правительство избегало, продолжая заверять, что стратегия кабинета с 1906 г. постоянна и последовательна. С 1911 г. правительство стало настаивать на том, что субсидии для земств должны быть использованы «в районе землеустройства» или «близко к району землеустройства», но теперь это были уже не жесткие указания: земство могло получать субсидии до тех пор, пока в данной местности работает землеустроительная комиссия (а к 1911 г. они работали уже во всех губерниях); причем правительство не требовало от земств непременно заниматься земельной реформой самостоятельно либо совместно с землеустроительной комиссией64. С этого времени бюрократы игнорировали противоречия, которые характеризовали развитие реформы на ранних этапах, и стали вопреки фактам подчеркивать, что «соответствующие кредиты передавались земствам, причем с их стороны не требовалось специальных ассигнований на агрономическую помощь единоличным владельцам...». Напротив, ГУЗиЗ якобы всегда предоставляло земствам «самим производить отбор тех мероприятий, которые с местной точки зрения казались наиболее важными»65. Бюрократы также утверждали, что земства одобрили правительственную политику на двух областных сельскохозяйственных совещаниях в Саратове и Харькове, — хотя, как мы видели, эти совещания не упустили случая категорически отвергнуть любые связи между земскими программами, правительственными субсидиями и земельной реформой66.
Некоторые суммы, направленные из центра в распоряжение земств, правительство считало необходимым использовать исключительно в деле индивидуализации крестьян, но даже в этих случаях земства задействовали эти средства в других программах. Агрономы, которые руководили данными программами, по должности были в курсе многих из обсуждаемых проблем. Один из них, проанализировав сельскохозяйственный бюджет, заключил; то, что правительство в своих годовых отчетах называет «затратами на земельную реформу» или «землеустройством», есть всего лишь бухгалтерская видимость, так как земства направляют деньги на агрикультурные мероприятия общего характера67. Некий автор в агрономическом журнале отметил, что дворянские земства, «несмотря на все отрицательные явления в их развитии, в послеосво-бодительную эпоху, все же удержались от окончательного слияния с курсом, намеченным 9 ноября 1906 г.». Другой автор обратил внимание на то, что даже самые реакционные земские собрания и земские деятели отрицают любые различия между формами собственности: независимо от своих политических взглядов, земские деятели соглашаются принять субсидии на проведение земельной реформы и, «получая таким образом новый прилив денежных средств... быстро фактически сливают средства на специальные агрономические мероприятия по землеустройству с общими средствами на агрономическую помощь местному населению вообще». В других случаях субсидии, полученные для найма землеустроителей, использовались для найма агрономов широкого профиля, не уделявших должного внимания земельной реформе как таковой. В лучшем случае, отмечал еще один агроном, земства помогали единоличникам «походя», рассматривая это как часть помощи крестьянам вообще68.

Помимо этих субсидий, ГУЗиЗ также препоручило свои программы земельной реформы четырнадцати земствам и возвестило об их согласии участвовать в них как о гарантии успеха аграрной реформы. Один из агрономов докладывал, что даже в этих случаях земства «оказывают агрономическую помощь всему населению, без различия форм владения землей». Действительно, формальное согласие содержало некоторые оговорки, гласившие, что помощь в районах землеустройства означает помощь «всему населению» без различия способов хозяйствования и форм землевладения. Автор публикации в профессиональном агрономическом журнале выразил удивление, что подобные меры продолжают называться «землеустройством»69.
Если целый ряд губернских земств открыто отказался сосредоточиться на крестьянской индивидуализации, то Пермское земство представляло собой интересное исключение: оно попыталось выполнить приоритетные для правительства задачи, но в конце концов прекратило эксперимент как невыполнимый. Надо сказать, что именно эта губерния имела возможность уделить максимально возможное внимание каждому отдельному крестьянскому хозяйству. Здесь работало более 150 агрономов: Пермское земство тратило больше средств, чем любое другое, на поддержку их деятельности и соответственно имело больше агрономов на определенное количество крестьянского населения, чем любая другая губерния. Все выделяемые на нужды крестьян денежные средства объединялись и распределялись через одну из самых густых кооперативных сетей в империи70. Это произвело впечатление на чиновников ГУЗиЗ, и в 1912 г. Управление прислало в Пермскую губернскую земскую управу своего агента для описания местной практики работы с государственными субсидиями. Некоторые из этих сумм предназначались исключительно для помощи индивидуальным хозяевам. Поскольку кооперативы были массовыми организациями и не делали особых различий между индивидуальными хозяевами и общинниками, каждое товарищество могло руководствоваться разнообразными соображениями, не имеющими ничего общего с основной целью проводимых мероприятий. Однако ГУЗиЗ настаивало, что эти средства должны быть направлены непосредственно на нужды индивидуальных хозяйств фермерского типа. Губернское земство согласилось попытаться выполнить это предписание и приказало уездным земствам искать индивидуальных заемщиков71. Менее чем через год Екатеринославское уездное земство доложило, что земских агрономов буквально завалили ходатайствами о предоставлении ссуд, у них не было ни времени, ни возможности внимательно изучить каждое заявление, так что пришлось выдавать ссуды только на основе данных, предоставленных волостной и общинной администрацией. А это автоматически создало ситуацию, исходя из многолетнего земского опыта, неприемлемую. Далее доклад трактовал смысл правительственной политики с точностью до наоборот, ставил ее логику с ног на голову: если земство не может использовать кооперативы, единственным выходом остается использовать общину. В таких условиях якобы более целесообразно давать ссуды только коллективным заемщикам и использовать кооперативы, которые будут получать ссуды только на основании коллективной ответственности всех их членов. Губернская управа посоветовала уездным управам распределять денежные ссуды по кооперативам и игнорировать предписания закона. Этот порядок действий не был легальным, противоречил духу и букве правительственной программы, но правительство получило (и использовало) возможность даже такое распределение субсидий записать в актив мероприятий по индивидуализации крестьян72.